Неточные совпадения
Тусклая бледность покрывала милое лицо княжны. Она стояла у фортепьяно,
опершись одной рукой
на спинку кресел:
эта рука чуть-чуть дрожала; я тихо подошел к ней и сказал...
В
эту минуту я встретил ее глаза: в них бегали слезы; рука ее,
опираясь на мою, дрожала; щеки пылали; ей было жаль меня! Сострадание — чувство, которому покоряются так легко все женщины, — впустило свои когти в ее неопытное сердце. Во все время прогулки она была рассеянна, ни с кем не кокетничала, — а
это великий признак!
Я подошел ближе и спрятался за угол галереи. В
эту минуту Грушницкий уронил свой стакан
на песок и усиливался нагнуться, чтоб его поднять: больная нога ему мешала. Бежняжка! как он ухитрялся,
опираясь на костыль, и все напрасно. Выразительное лицо его в самом деле изображало страдание.
Вдруг он переступил осторожно через порог, бережно притворил за собой дверь, подошел к столу, подождал с минуту, — все
это время не спуская с него глаз, — и тихо, без шуму, сел
на стул подле дивана; шляпу поставил сбоку,
на полу, а обеими руками
оперся на трость, опустив
на руки подбородок.
Свидригайлов, нагнувшись и
опираясь локтями
на подоконник, смотрел уже минут пять, не отрываясь, в
эту мглу.
— С тобою баба! Ей, отдеру тебя, вставши,
на все бока! Не доведут тебя бабы к добру! — Сказавши
это, он
оперся головою
на локоть и стал пристально рассматривать закутанную в покрывало татарку.
— И я уверен в себе, когда вы
опираетесь на меня, — сказал он, но тотчас же испугался того, что̀ сказал, и покраснел. И действительно, как только он произнес
эти слова, вдруг, как солнце зашло за тучи, лицо ее утратило всю свою ласковость, и Левин узнал знакомую игру ее лица, означавшую усилие мысли:
на гладком лбу ее вспухла морщинка.
Алексей Александрович забыл о графине Лидии Ивановне, но она не забыла его. В
эту самую тяжелую минуту одинокого отчаяния она приехала к нему и без доклада вошла в его кабинет. Она застала его в том же положении, в котором он сидел,
опершись головой
на обе руки.
Он отбрасывал их от себя, мял, разрывал руками, люди лопались в его руках, как мыльные пузыри;
на секунду Самгин видел себя победителем, а в следующую — двойники его бесчисленно увеличивались, снова окружали его и гнали по пространству, лишенному теней, к дымчатому небу; оно
опиралось на землю плотной, темно-синей массой облаков, а в центре их пылало другое солнце, без лучей, огромное, неправильной, сплющенной формы, похожее
на жерло печи, —
на этом солнце прыгали черненькие шарики.
Это столкновение, прервав легкий ход мысли Самгина, рассердило его,
опираясь на плечо своего возницы, он привстал, закричал
на мужика. Тот, удивленно мигая, попятил лошадь.
— Серьезно, — продолжал Кумов,
опираясь руками о спинку стула. — Мой товарищ, беглый кадет кавалерийской школы в Елизаветграде, тоже, знаете… Его кто-то укусил в шею, шея распухла, и тогда он просто ужасно повел себя со мною, а мы были друзьями. Вот
это — мстить за себя, например, за то, что бородавка
на щеке, или за то, что — глуп, вообще — за себя, за какой-нибудь свой недостаток;
это очень распространено, уверяю вас!
— Интеллигент-революционер считается героем. Прославлен и возвеличен. А по смыслу деятельности своей он — предатель культуры. По намерениям — он враг ее. Враг нации. Родины. Он, конечно, тоже утверждает себя как личность. Он чувствует: основа мира, Архимедова точка опоры — доминанта личности. Да. Но он мыслит ложно. Личность должна расти и возвышаться, не
опираясь на массу, но попирая ее. Аристократия и демократия. Всегда —
это. И — навсегда.
—
Это личный вопрос тысяч, — добавил он, дергая правым плечом, а затем вскочил и,
опираясь обеими руками
на стол, наклонясь к Самгину, стал говорить вполголоса, как бы сообщая тайну: — Тысячи интеллигентов схвачены за горло необходимостью быстро решить именно
это: с хозяевами или с рабочими?
— Я знаю их, — угрожающе заявил рыженький подпоручик Алябьев, постукивая палкой в пол, беленький крестик блестел
на его рубахе защитного цвета, блестели новенькие погоны, золотые зубы, пряжка ремня, он весь был как бы пронизан блеском разных металлов, и даже голос его звучал металлически. Он встал, тяжело
опираясь на палку, и, приведя в порядок медные, длинные усы, продолжал обвинительно: —
Это — рабочие с Выборгской стороны, там все большевики, будь они прокляты!
— Корреспонденций моих — не печатают. Редактор, старый мерин, пишет мне, что я слишком подчеркиваю отрицательные стороны, а
это не нравится цензору. Учит: всякая критика должна исходить из некоторой общей идеи и
опираться на нее. А черт ее найдет,
эту общую идею!
«Так никто не говорил со мной». Мелькнуло в памяти пестрое лицо Дуняши, ее неуловимые глаза, — но нельзя же ставить Дуняшу рядом с
этой женщиной! Он чувствовал себя обязанным сказать Марине какие-то особенные, тоже очень искренние слова, но не находил достойных. А она, снова положив локти
на стол,
опираясь подбородком о тыл красивых кистей рук, говорила уже деловито, хотя и мягко...
Самгин тоже опрокинулся
на стол, до боли крепко
опираясь грудью о край его. Первый раз за всю жизнь он говорил совершенно искренно с человеком и с самим собою. Каким-то кусочком мозга он понимал, что отказывается от какой-то части себя, но
это облегчало, подавляя темное, пугавшее его чувство. Он говорил чужими, книжными словами, и самолюбие его не смущалось
этим...
Этого Самгин не ожидал, но и не почувствовал себя особенно смущенным или обиженным. Пожав плечами, он молча усмехнулся, а жандарм, разрезав ножницами воздух, ткнул ими в бумаги
на столе и,
опираясь на них, привстал, наклонился к Самгину, тихо говоря...
— Вот по
этому поводу, — искал он слов,
опираясь локтями
на стол и пристально глядя в лицо Самгина.
Он приподнялся,
опираясь на локоть, и посмотрел в ее лицо с полуоткрытым ртом, с черными тенями в глазницах, дышала она тяжело, неровно, и было что-то очень грустное в
этом маленьком лице, днем — приятно окрашенном легким румянцем, а теперь неузнаваемо обесцвеченном.
Я пошел проведать Фаддеева. Что за картина! в нижней палубе сидело, в самом деле, человек сорок: иные покрыты были простыней с головы до ног, а другие и без
этого. Особенно один уже пожилой матрос возбудил мое сострадание. Он морщился и сидел голый,
опершись руками и головой
на бочонок, служивший ему столом.
Я
оперся на ликейца, и он был, кажется, очень доволен
этим, шел ровно и осторожно и всякий раз бросался поддерживать меня, когда я оступался или нога моя скользила по гладкому кораллу.
Гораздо глубже то, что власть
опиралась на религиозные верования народа, и ее исторические формы падали, когда
эти верования разлагались.
В
это время товарищ прокурора приподнялся наполовину, неестественно
опираясь на один локоть.
— Если б я была сильна, вы не уходили бы так отсюда, — а пошли бы со мной туда,
на гору, не украдкой, а смело
опираясь на мою руку. Пойдемте! хотите моего счастья и моей жизни? — заговорила она живо, вдруг ослепившись опять надеждой и подходя к нему. — Не может быть, чтоб вы не верили мне, не может быть тоже, чтоб вы и притворялись, —
это было бы преступление! — с отчаянием договорила она. — Что делать, Боже мой! Он не верит, нейдет! Как вразумить вас?
Она добиралась в проповеди и увлечениях Марка чего-нибудь верного и живого,
на что можно
опереться, что можно полюбить, что было так прочно, необманчиво в старой жизни, которой, во имя
этого прочного, живого и верного, она прощала ее смешные, вредные уродливости, ее весь отживший сор.
Она страдала за
эти уродливости и от
этих уродливостей, мешавших жить, чувствовала нередко цепи и готова бы была, ради правды, подать руку пылкому товарищу, другу, пожалуй мужу, наконец… чем бы он ни был для нее, — и идти
на борьбу против старых врагов, стирать ложь, мести сор, освещать темные углы, смело, не слушая старых, разбитых голосов, не только Тычковых, но и самой бабушки, там, где последняя безусловно
опирается на старое, вопреки своему разуму, — вывести, если можно, и ее
на другую дорогу.
У одного окна, с одного конца стола, сидела Верочка и вязала шерстяной нагрудник отцу, свято исполняя заказ Марьи Алексевны; у другого окна, с другого конца стола, сидел Лопухов; локтем одной руки
оперся на стол, и в
этой руке была сигара, а другая рука у него была засунута в карман; расстояние между ним и Верочкою было аршина два, если не больше.
Они
опираются, конечно, при
этом на работу античной мысли и, надо думать, прежде всего
на Платона, который в удивительном «Пармениде» своем, а также и в «Софисте» дал мастерский анализ вопроса о связи бытия и небытия [В диалоге «Парменид», в
этой «божественной игре» знающего свою мощь гения, диалектически вскрывается неразрывность бытия и небытия, бытие не только бытия, но и небытия, равно как и небытие не только небытия, но и бытия.
Ниспровергая троны, опиравшиеся
на божественное право, сама революция при
этом опирается на «волю народную», которая лишь выявляется подачей голосов, но представляет собой самосущую мистическую реальность.
Однако
эта идея, применяемая им к разрешению и частных вопросов, только по видимости имеет эмпирическое происхождение,
опираясь на огромный материал сравнительной мифологии,
на самом же деле коренится в уже известной нам христологии Шеллинга и потому должна разделить общую с нею судьбу.
Как и она, магизм ограничивается областью имманентного, он космичен и натурален, в нем нет никакой «благодати» в собственном смысле
этого слова, помимо естественной, разлитой во всем мире; и он человечен, поскольку он всецело
опирается на мощь человека,
на его силу и энергию.
Но в
этом я могу убедиться, только
опираясь на чувственное или эстетическое восприятие, его исправляя и углубляя, логическими же доводами никто не может обессилить непосредственной силы и убедительности моего впечатления.
Во всяком случае, — и
этому необходимо давать надлежащий вес при оценке Мейстера Эккегарта, — художник слова и спекулятивный метафизик слишком сильно и явно дают себя знать в его сочинениях, чтобы можно было принимать все его идеи за религиозно-мистические интуиции и откровения, и никогда нельзя уверенно сказать,
опирается ли проповедь Эккегарта
на опытные переживания, или же она рождается из загоревшихся в душе его художественных образов и спекулятивных идей, которые он превращает в задачу для осуществления опытным мистическим путем.
Это учение
опирается на смелые аналогии и отожествления, особенно же
на сближения моральных учений, в которых, вообще говоря, легче найти
эту близость, нежели в догме и обряде.
О, конечно,
это — рационализм совершенно особого типа, мистический рационализм (или «теософизм»), при котором основные положения
опираются на показания мистического опыта и не могут быть логически выводимы и постулируемы.
Надобно же было для последнего удара Федору Карловичу, чтоб он раз при Бушо, французском учителе, похвастался тем, что он был рекрутом под Ватерлоо и что немцы дали страшную таску французам. Бушо только посмотрел
на него и так страшно понюхал табаку, что победитель Наполеона несколько сконфузился. Бушо ушел, сердито
опираясь на свою сучковатую палку, и никогда не называл его иначе, как le soldat de Vilainton. Я тогда еще не знал, что каламбур
этот принадлежит Беранже, и не мог нарадоваться
на выдумку Бушо.
Все
это не должно быть страшно лишь для христиан, но для христиан, которые более не хотят
опираться на царство кесаря.
Самая
эта проблема не традиционно-богословская, сколько бы Флоренский ни пытался
опереться на учителей церкви.
Она сидела
на краю печи,
опираясь ногами о приступок, наклонясь к людям, освещенным огнем маленькой жестяной лампы; уж
это всегда, если она была в ударе, она забиралась
на печь, объясняя...
Я слышал, как он ударил ее, бросился в комнату и увидал, что мать, упав
на колени,
оперлась спиною и локтями о стул, выгнув грудь, закинув голову, хрипя и страшно блестя глазами, а он, чисто одетый, в новом мундире, бьет ее в грудь длинной своей ногою. Я схватил со стола нож с костяной ручкой в серебре, — им резали хлеб,
это была единственная вещь, оставшаяся у матери после моего отца, — схватил и со всею силою ударил вотчима в бок.
Антонида Ивановна ничего не ответила мужу, а только медленно посмотрела своим теплым и влажным взглядом
на Привалова, точно хотела сказать
этим взглядом: «Что же вы не предлагаете мне руки? Ведь вы видите, что я стою одна…» Привалов предложил руку, и Антонида Ивановна слегка
оперлась на нее своей затянутой выше локтя в белую лайковую перчатку рукой.
«
Это она идет с ним под руку…» — с тоской подумал Привалов, стараясь разглядеть даму в белом атласном платье, которая шла,
опираясь на руку Лоскутова.
— Вот уж
этому никогда не поверю, — горячо возразила Половодова, крепко
опираясь на руку Привалова. — Если человек что-нибудь захочет, всегда найдет время. Не правда ли? Да я, собственно, и не претендую
на вас, потому что кому же охота скучать. Я сама ужасно скучала все время!.. Так, тоска какая-то… Все надоело.
Самолюбивый и тщеславный до мнительности, до ипохондрии; искавший во все
эти два месяца хоть какой-нибудь точки,
на которую мог бы
опереться приличнее и выставить себя благороднее; чувствовавший, что еще новичок
на избранной дороге и, пожалуй, не выдержит; с отчаяния решившийся наконец у себя дома, где был деспотом,
на полную наглость, но не смевший решиться
на это перед Настасьей Филипповной, сбивавшей его до последней минуты с толку и безжалостно державшей над ним верх; «нетерпеливый нищий», по выражению самой Настасьи Филипповны, о чем ему уже было донесено; поклявшийся всеми клятвами больно наверстать ей всё
это впоследствии, и в то же время ребячески мечтавший иногда про себя свести концы и примирить все противоположности, — он должен теперь испить еще
эту ужасную чашу, и, главное, в такую минуту!
Рассматривая
это изображение, Дуня бессознательно
оперлась рукой
на позолоченную и сильно выцветшую раму и почувствовала, что она держится не твердо.
Дошли до
этого трапа, Алексей задом, Патап Максимыч напирая
на него. Что-то такое говорил Алексей, но взволнованный Патап Максимыч не понимал его слов, должно быть, каких-нибудь оправдательных.
Оперся Алексей Лохматов о трап. Патап Максимыч был возле него. Трап растворился, и оба упали в воду.
— Люба, дорогая моя! Милая, многострадальная женщина! Посмотри, как хорошо кругом! Господи! Вот уже пять лет, как я не видал как следует восхода солнца. То карточная игра, то пьянство, то в университет надо спешить. Посмотри, душенька, вон там заря расцвела. Солнце близко!
Это — твоя заря, Любочка!
Это начинается твоя новая жизнь. Ты смело
обопрешься на мою сильную руку. Я выведу тебя
на дорогу честного труда,
на путь смелой, лицом к лицу, борьбы с жизнью!
— Дорогая моя! Я вижу, вы устали. Но ничего.
Обопритесь на меня. Мы идем всё вверх! Всё выше и выше! Не
это ли символ всех человеческих стремлений? Подруга моя, сестра моя,
обопрись на мою руку!
Из
этой неопределенной толпы память выделяет присутствие матери, между тем как отец, хромой,
опираясь на палку, подымается по лестнице каменного дома во дворе напротив, и мне кажется, что он идет в огонь.